*

– Леня, ты совсем не интересуешься перестройкой, – упрекнула жена из-под вороха газет, в то время как телевизор сулил крушение Ленинграда по всем статьям вплоть до кислородного голодания.
– Да, – флегматично согласился Звягин, – я совсем не интересуюсь перестройкой. – Он перелистнул атлас кошек, изданный в ГДР, которая ныне уже не существовала. – Ты знаешь, чем отличается сиамская пуховая от сиамской короткошерстной?
– Ты аполитичен! – с негодованием констатировала жена.
– Я аполитичен, – кротко кивнул Звягин, любуясь кошачьим портретом.
– А в газетах пишут…
– Я знаю, что пишут в газетах.
– Что же?
– Все то же.
– А именно?
– Что жрать нечего. Что Союз разваливается. Что экономика впадает в столбняк. Что выгоны не разгружены, депутаты продажны, прошлое трагично, будущее мрачно, а вообще я не люблю коллективных неврозов.
– А что ты любишь? – поинтересовалась жена.
– Чтобы было интересно. И лечить людей. Первое – от характера, очевидно, второе – от профессии.
– А это тебе не интересно?! – и она, с характерными интонациями учительницы с двадцатилетним стажем, стала читать о благополучном пенсионерстве палача, пытавшего Вавилова.
– Я бы его убила! – с прямотой звенящей юности отчеканила дочка, появившаяся в дверях.
– М-да? – зевнул Звягин. – И как же бы ты его убила?
– Расстреляла!
– Из чего? Из косметички?
Всклубился легкий семейный спор о преступлении и наказании, причем насколько агрессивна и непримирима была женская часть семьи, что школьница, что школьная учительница, настолько же добродушен и покладист был муж и отец семейства.